Руки, давно огрубевшие, не чувствовали, как вода стала совсем холодной, частички еды плохо оттирались с тарелок, поэтому я просто тёрла одну и ту же миску рваной тряпкой. Ногти постоянно ломались, пальцы ныли от тяжёлой работы, от мелких царапин, которые особенно щипали в мыльной воде. Другого не оставалось. Я давно не выбирала, где работать и как. Такая роскошь, как выбор, осталась где-то в далёком прошлом, которое лишь иногда приходило ко мне во снах.
Потеряв всё, я часто вспоминаю. Как бабуля забрала меня от проигравшегося отца, отсудила у него крохи когда-то огромного состояния и оберегала меня как могла. С самого начала, даже не позволив коснуться проблем и взрослой жизни, где нужно работать, приносить пользу, а не цвести прекрасным цветком и даже не задумываться, как еда оказалась у меня на столе. Я узнала всё гораздо позже, когда Тереза перестала сдерживать собственные обиды. И не раз припоминала мне, как заботилась, отдавала последнее, но я оказалась слишком мягкой, глупой и доверчивой.
— Элиза!
От крика я вздрогнула, тарелки в тазу глухо звякнули. Мари выругалась себе под нос. Я знала её всего пару дней, но уже успела прочувствовать вспыльчивость и чёрствость её характера. Не удивительно, мы все находимся в том положении, где либо тебя, либо ты.
— В зале рук не хватает, выйди ненадолго.
Я замерла. После того как продала своё последнее платье, я старалась не высовываться. Моя бабуля виртуозно придумывает небылицы и сказки. А люди верят и начинают тихо меня ненавидеть. Мы исколесили почти всё королевство, потому что чем больше Тереза рассказывала, тем меньше шансов жить и работать у меня было. В этой деревушке нас уже знали. Обходили стороной. И Мари тоже это знала.
— Не стой! — рявкнула Мари, меняя собственную просьбу на приказ, — заплачу в два раза больше.
Сердце больно кольнуло. Я шагнула в зал, стараясь не смотреть на лица, не провоцировать. Мари сунула мне поднос, шепнула, что многого от меня не требуется, принимать заказы, приносить еду и уносить пустые тарелки. Я кивнула и вцепившись в поднос как в последнее дорогое, что осталось, двинулась по залу.
В городе праздник, в кабаке Мари яблоку негде упасть. Пробираться через столы и изрядно выпивших было тем ещё испытанием. Я старалась не морщиться от обилия запахов, что окутывали меня от компании к компании. Тухлые яблоки, жареная рыба, кислый спирт, сладкий, приторный пот. В голове всё плыло, я едва успевала запоминать, что мне кричали с разных сторон. Пока всё тело не пошатнулось от липкого, горячего прикосновения.
— Ой, новенькая, ну, что ты бегаешь, носишься, присядь с нами.
Я опустила пустой поднос, закрываясь им как щитом. По телу разливался удушающий жар, а глаза внимательно следили за его руками. Ещё раз я не вынесу.
— Извините, нужно работать…
Мой шёпот тонул в криках, но им неважно, что я щебечу. Рука метнулась ко мне, сначала резко, будто змея, но алкоголь давал о себе знать. Он промахнулся, а я отступила, кланяясь, будто, сама наскочила на его ладонь, будто это я неуклюжая, провоцирую важного гостя. Я подняла поднос выше, инстинктивно будто веер, прикрывая поджатые тонкие губы.
— А мне такие больше нравятся, — он засмеялся, сально, липко.
Я юркнула обратно к стойке. Сбежать как можно скорее и дальше. Поднос сунула в руки Мари и попыталась скрыться на кухне. Я пришла мыть посуду, а не обслуживать этих свиней!
— Ты куда?!
Мари выскочила за мной, несколько минут тихой борьбы, она совала мне поднос, я уворачивалась, отступала и закусывала губы, сдерживая ком слёз. Как мне всё надоело. Эта жизнь в грязи и холоде. Эти люди, даже не подозревающие кем я была. Разговаривающие так фамильярно, без толики уважения.
— А ну, вернись! Иначе вообще ничего не получишь.
— Да засунь себе эти деньги, знаешь куда?!
Я отпихнула её, так сильно, что сама испугалась и бросилась прочь. К двери чёрного входа прижалась спиной, боясь, что Мари бросится за мной, что я хрупким тельцем её остановлю. Или того борова. Холодный, вечерний ветер пробрал до самых костей, и слёзы хлынули из глаз. Дура. Почему не стерпела? Выпятила свою гордость, лишилась даже объедков. И что теперь? Я продержусь ещё день без еды, но Тереза. Она несколько дней отказывалась даже от воды.
После смерти Эдгара я слишком долго пребывала в трауре, не уберегла ни своего ребёнка, ни хотя бы крупицу его наследства. Свёкор и убеждал, что не бросит, но как только я оклемалась после выкидыша, он сразу же выставил меня на улицу. Под предлогом того, что сумасшедшая бабка и безродная девка ему не нужны.
У меня не было никаких накоплений, только старые платья, да пару серёжек, которых хватило ненадолго. А из-за историй Терезы, из-за её воровства и скандалов и те крохи, что я выручила, растаяли в первые месяцы. Как удалось продержаться столько лет, до сих пор не понимаю.
Я шла по улицам, кутаясь в тонкое платье, дрожа и уносясь в прошлое. Где Эдгар был рядом, где Тереза ещё не сходила с ума, а мне не приходилось надрывать спину, таская тяжёлые мешки взамен на краюху хлеба.
На улице, где мне удалось найти ночлег, было слишком оживлённо, я задолго услышала отдельные крики и гомон толпы. Сердце кольнуло, предчувствуя, что Тереза снова что-то натворила, попыталась обокрасть или напасть на человека. В последнее время она даже меня с трудом узнавала и всё чаще говорила, что я, её внучка, желаю ей смерти.
Я выглянула из-за угла, осторожно. Сердце требовало спешить на помощь, но сил совершенно не было. Я так устала вечно её спасать, вытаскивать из ям, куда она сама так охотно каждый раз лезет. Люди потихоньку стекались между домов, в самом центре стояла Тереза, она протягивала что-то им, кривясь в показушных рыданиях. Я поморщилась и отвернулась. Ей не нужна моя помощь, она лишь устроила очередной спектакль и плачется о своей тяжёлой судьбе. Не успев сделать и шаг в сторону, до моих ушей донёсся очередной крик из толпы:
— Давно надо её выгнать!
Они кричали много всего, но сводилось всё к одной простой мысли. Меня нужно как минимум выгнать, а как максимум судить за издевательства над Терезой. Тяжело вздохнув, я всё же побрела прочь. Не стоит это слушать. Я не смогу их переубедить, объяснить или смягчить этот гнев.
Раньше рассказы Терезы собирали куда меньше слушателей, но всё будет, как и всегда. Они покричат, приютят её к себе на день, а на следующий швырнут мне в руки. Говоря, что мы обе ведьмы без стыда и совести.
— Так вон она!
— Хватай!
Сил сопротивляться не было, я тихо застонала, чувствуя, как чья-то рука сжимает плечо и тащит обратно. В самый центр толпы. Крики смешались в одну какофонию, я не различала ничего, в глазах потемнело, меня швырнули на землю. Холодные камни особенно безжалостно впивались в уставшее тело.
— Она, она! — пищала Тереза, тыкая в меня пальцем и добавляя тише, так, чтобы никто не услышал, — нужно поторопиться, времени не осталось.
Люди кричали, перекрикивая друг друга, не подбирая слов и ругательств. Я видела только слабую улыбку Терезы. Почему она так со мной? Почему жизнь сложилась так? Я никогда не желала никому зла. Была послушной женой, благодарной внучкой. Но меня лишили всего, выбросили на улицу, как испорченную вещь. Если бы я только могла вернуться в прошлое…
По затылку прилетело что-то тяжёлое, в ушах зазвенело. Я закрыла глаза инстинктивно, но открыть не получилось. По телу разливались удары, крики раздавались отовсюду, но я больше ничего не понимала. Повторяя, как мантру только один вопрос: «За что?».

***

Мысли пришли первыми, ещё до того, как я смогла открыть глаза. Тепло. Оно было везде, непривычное, забытое. Окутывая всё моё тело, будто самые нежные объятия. Медленно вдохнув, я не почувствовала ни кислой, приторной вони, ни рыбного тухлого. Кроме мягкого, ласкающего щебета птиц я не слышала ничего. Рука медленно высунулась из-под одеяла. Ощущение дорогой, шёлковой ткани почти резало.
Я не могла вспомнить, чем кончился вечер. Толпа, крики, удары. Тереза что-то кричала и улыбалась. Или плакала? Картинка смазывалась, будто дурной сон растаял на рассвете. Я цеплялась за воспоминания и пыталась понять, где я оказалась. Открывать глаза было страшно.
Дверь в комнате щёлкнула, послышались шаги, осторожные, мягкие. Гостя выдавал только редкий металлический лязг. Я резко открыла глаза и села так быстро, как смогла. Комнату я узнала сразу, сердце сжало тисками. Моя спальня.
— Ты проснулась?
Голос, ласковый, нежный, почти забытый пробежал мурашками по моим плечам и затылку. Я повернулась к нему, с трудом, сглотнув подступивший к горлу, ком. Эдгар. Живой, целый. Он стоял у кровати, слегка улыбаясь. Его глаза, пронзительно серые, будто смотрели сквозь.
— Я не хотел тебя будить, — начал он виновато.
Я бросилась к нему на шею, прижимаясь всем телом. Не веря, что это не сон, не моя слишком живая фантазия. Эдгар пошатнулся, но, устояв на ногах, звучно рассмеялся. Его руки мягко обняли меня в ответ, давая понять, что это реальность. Я вжималась в жёсткую, топорщащуюся из-под плотного дублета кольчугу и была готова расплакаться от накативших эмоций.
— Какой сегодня день? — я резко отпрянула, взяв его лицо в ладони.
— Четверг, — ответил он непонимающе, — милая, что случилось?
Меня окатило ледяной водой. Он был почти собран в поход, не хватало только тяжёлого нагрудника, который он часто надевал только перед выходом. На поясе несколько баночек с эфиром и магические кольца. Я сжала зубы, до неприятного скрежета. Нельзя, он не должен уйти, ни сегодня, никогда. Я вцепилась в Эдгара так сильно, что побелели пальцы.
— Никуда не уходи, — голос не слушался, ломался и дрожал, но я упорно повторяла, — тебе нельзя. Останься дома.
— Что случилось?
На его лице, красивом, слегка загорелом появилось смятение. Я всматривалась в каждый сантиметр и заново вспоминала. Где притаилась родинка за пробивающейся щетиной, где белел едва заметный шрам. Пальцы сами собой потянулись к его лицу, трогая, поглаживая тёплую кожу. Нос защипало от слёз. Я дрожала всем телом и едва сдерживалась, чтобы не броситься к двери, закрывая её, истеря впервые в жизни и требуя, чтобы он остался.
— Не ходи, — повторила я снова, — тебе нельзя…
— Милая, тебе приснился кошмар?
Он усадил меня на кровать, крепко держа за плечи. Я видела, как Эдгар не верил, не понимал меня. И мыслей в голове было так много. Как объяснить, что я вернулась в прошлое? Во мне не было и капли магии, сослаться на видение не получиться.
— Нет, — я мотнула головой, — это был не кошмар, это было наяву. Ты погиб там…
Мой голос дрожал, на руках болезненно топорщились волосы, я сбивчиво пересказывала ему всё. Как он не вернулся, а я, оставшись одна, стала лёгкой мишенью. У меня отобрали всё, даже наше дитя. Моя рука плавно опустилась на живот. Вот оно.
— Я беременна, — протянула медленно, будто сама не верила в то, что говорю, — Эдгар тебе нельзя ехать. Нельзя оставлять беременную жену!
Он улыбнулся, одними уголками губ, и в его глазах я стала капризным ребёнком. Который проснулся после долгого, мрачного кошмара и требует внимания, заботы. Я прокручивала в голове события, пытаясь вспомнить, что ещё случилось в этот день, чтобы подтвердить свой сон. Чтобы убедить его и саму себя.
— Сегодня на завтрак бланка и пунш, — затараторила я, — а ещё ты подготовил букет, чтобы мне было не так грустно, и заказал доставку на ближайший месяц.
Эти цветы я долго вспоминала, скитаясь по деревням и городкам. Особенно весной, когда вокруг всё начинало расцветать, моё сердце особенно сильно ныло.
— Мартин проболтался? — спросил он всё с той же улыбкой, — Элиза, всё будет хорошо.
Он мягко взял мои руки, целуя их, медленно протаптывая дорожку к моей шее. Это всегда обезоруживало. Эдгар точно знал, куда нажать и как меня приласкать, чтобы я в мгновение успокоилась. Кровь всё ещё болезненно проносилась по венам, обжигая, требуя действовать.
— Поход самый обычный, я даже не буду рядом с фронтом, — он чмокнул меня в щёку, — никаких опасностей.
Шёпот пробирался глубоко, разгоняя самые мрачные мысли. Я медленно вздохнула. Может, и правда, только мрачный сон. Война началась внезапно, я подолгу и много обсуждала её с подругами, с Терезой. А призыв Эдгара стал для меня маленькой трагедией. Даже в том будущем или странном сне я не хотела отпускать его. Просила не ехать, но Эдгар не мог отказаться.
— Но мой сон, — начала я неуверенно, — он был таким реальным.
Я снова взглянула на собственные руки. Ровные, красивые ногти, белая, шелковистая кожа. Всё было совсем другим. Не ощущалось той тяжести в теле, голода и пронизывающего холода. Ни капли, ни намёка на то, что моя жизнь была реальной, что она на самом деле была.
— Кошмары всегда выглядят правдоподобно, — Эдгар снова чмокнул меня, — но сейчас всё хорошо, я рядом.